lactoriacornuta . (lactoriacornuta) wrote,
lactoriacornuta .
lactoriacornuta

Categories:
  • Mood:

Ремедиос варо. Биография. Глава 3.

Ремедиос варо. Биография Глава 3.
Париж и Марсель.

 
Ремедиос Варо. Ткань Пространства-Времени.

Перэ не умел обращать свой поэтический талант в деньги, как это сумели сделать Бретон, Эрнст и Дали, и часто поддерживал себя маленьким и нерегулярным доходом корректора статей. В начале 1930-х годов его помнили в Париже как "плохо одетого, грязного, неряшливого, живущего от одного дня до другого, попросив пообедать у одного друга, заняв 50 франков у другого..."
Когда Варо переехала к Перэ, бедность стала частью и ее жизни. Как бы ни романтична была жизнь богемы, ей надо было много работать, чтобы не умереть с голоду. Вот что она писала в 1960-м году:
Read more... )была роль переводчика, который переводил речи латиноамериканцев на французский язык. Часто у меня была только чашка кофе с молоком - еда на весь день. Я называла этот период "героической эпохой". я знаю, что многие художники прошли через это. Недавно (эти слова были сказаны в интервью 1960 года) я вернулась со встречи с одним художником из Латинской Америки, которого я хорошо знала в то время в Париже. Но когда я стала разговаривать с ним в времени "героической эпохи", он сразу помрачнел. Мне кажется, ему бы хотелось вообще забыть об этом времени, вычеркнуть его из своей жизни. Эта жизнь богемы, которая должна быть основой для художника, оставляет у многих горечь во рту".
Чтобы заработать побольше денег (но отнюдь не очень честным путем), Варо присоединилась к Оскару Домингезу. Идея была создать картины в стиле Джоджио де Чирико, попросту - фальшивки. Из воспоминаний мексиканского художника Гунтера Герзо:
"Ремедиос однажды сказала мне: если ты хочешь подделать работы де Чирико, не забудь опрыскать бикарбонатом соды, когда картина закончена, чтобы придать ей матовую поверхность".
Ремедиос была довольно откровенна с Герзо и сказала ему, что они продали несколько подделок только потому, что находились "на грани отчаяния" из-за отсутствия денег.
Еще одно событие подтверждает реальность этого факта. В одном из своих писем Марсель Джин (близкий друг Варо) пишет: "Домингезу очень понравились ранние работы де Чирико, и он последовал его путем, использовал его технику рисунка... Иногда, однако, влияние де Чирико заставляло его переходить к настоящим подделкам".
Разумеется, не одни только Варо и Домингез занимались такими фокусами. Когда де Чирико был уже в преклонных годах, он написал множество так называемых "фальшивых картин де Чирико", сделав множество копий своих ранних работ. Эти "фальшивые" картины он подписал более ранними датами, чтобы увеличить их стоимость. Варо была очень талантлива и с ее умением владеть кистью, имитировать работы де Чирико было детской игрой. Его ранние работы имели явный, узнаваемый стиль - пустые площади, здания с колоннами, длинные тени и резко сфокусированная картинка... Для нетренированного глаза хорошо выписанная подделка смотрелась в точности как подлинник. Особенно если в ней присутствовало достаточно деталей. Более того, эти самые аспекты работ де Чирико оказали большое влияние на Варо, особенно когда они стали краеугольным камнем ее более поздних работ мексиканского периода. Но в Париже Домингез и Варо создавали фальшивые картины де Чирико не для оттачивания мастерства, а для того, чтобы выжить и купить себе еду.
"Это были веселые, но голодные годы, - вспоминала Варо. - И если псевдо-Чирико покупались лучше, чем оригиналы Варо или Домингеза, то стало быть так тому и быть... Одна только мысль о том, что весь следующий обед и завтрак будет состоять из чашки кофе, здорово стимулировал хитрые, хотя и довольно отчаянные выходки".
Несмотря на трудности, Варо любила жизнь в Париже. Наэлектризованная, бьющая ключом артистическая жизнь сюрреализма притягивала ее, как магнитом. Талантливые и необыкновенные люди, окружающие ее, были близки и понятны молодой бунтовщице. Будучи партнером Перэ, Варо была близка к внутреннему кругу, который вращался вокруг Бретона, но она также образовала свой собственный кружок друзей, центром которого была она сама. В эту группу входили не только Перэ, Францез и Домингез (у которого также была студия недалеко от их квартиры), но и Виктор Браунер (румынский художник, с которым Варо жила некоторое время).
Браунер приехал во Францию из Бухареста в 1933 году. В грузок сюрреалистов его ввел Ив Танги. В 1934 году у Браунера была первая выставка, каталог которой написал Бретон. В 1935 году на Тенерифе была организована вторая выставка, которую устроил Домингез. Когда Варо встретила Браунера в 1938 году, он увлекался магией, оккультизмом, алхимией и различными психологическими феноменами, которые также послужили источником вдохновения для этой жнергичной молодой женщины. И действительно, работы Варо с 1938 и до начала 1939 года демонстрировали явное влияние стиля Браунера. Известная только по репродукции из журнала сюрреалистов картина "На крыше Мира" показывает Варо, создающую фантастический ландшафт с нагромождением камней, замок в отдалении и залитое лунным светом ночное небо, населенное существами - гибридами в стиле Браунера.
Но пока что Варо только училась. Прибыв из Испании с классической подготовкой, полученной в Академии Искусств, жадная до авангарда, она использовала время, проведенное во Франции, для того, чтобы экспериментировать со стилями, техниками рисования. Она пробовала различные изображения и идеи, которые ей мог предложить сюрреализм. Она даже не подозревала, что жестокие катаклизмы уже возникли на горизонте и что пройдет 15 лет прежде, чем она сможет систематизировать и применить в своем творчестве влияние таких художников, как Браунер (чьи резкие,. широкие черты лица, высокий лоб и лысеющая голова странно напоминали ей Перэ). Несмотря на то, что на Варо оказали влияние многие сюрреалисты, ее собственный стиль будет уникальным и непохожим ни на кого другого.
Отношения между Браунером и Варо, однако, не ограничивались только обменом художественными идеями и методами. Очень скоро Варо и Браунер стали любовниками. Варо была очень привлекательной молодой женщиной, а ее неиссякаемая энергия, ум и юмор служили магнитом, привлекающим к ней мужчин. "Всего несколько слов с Ремедиос, и ты уже у ее ног", - писал Браунер.
Вдохновленная идеологией сюрреализма, которая постоянно провозглашала эротическую страсть и "сублимацию любви" и видела в сексуальной независимости основу самовыражения художника, Варо чувствовала себя абсолютно не связанной в вопросах сексуальной свободы. Однако, как рассказывал Джим Эрнст о сексуальных похождениях своего папаши, среди сюрреалистов большинство мужчин считало, что для мужчин и женщин существуют два кодекса морали. Мужчинам позволялось гораздо больше, и этот кусочек прошлого оставался в силе и в 1930-х годах. Этот двойной стандарт не остановил, Разумеется, Варо, но для Браунера последствия были ужасными. В фольклоре сюрреализма этот инцидент был связан с ним, но не с Варо.
Это случилось 26 августа 1938 года в студии Оскара Домингеза на бульваре Монпарнас. Как позднее рассказывала об этом Варо, группа, в которой были Францез, Домингез, Браунер и она сама, сидели за столом и распивали очередную бутылку вина. В какой-то момент Францез стал критиковать Ремедиос за ее многочисленные любовные связи, проходящие практически одновременно. Домингез, будучи испанцем, имел очень горячую кровь и бросился с кулаками на Францеза - чтобы защитить честь дамы. (Все, что сказал Францез, однако, было сущей правдой. Ремедиос проводила пару дней с одним любовником и спешила на другой же день к другому).
Пока Францез и Домингез обменивались тумаками, друзья пытались расцепить разъяренных соперников. Пока Браунер пытался сдержать Францеза, Домингез вырвал руку из рук противника, схватил первый попавшийся стакан и швырнул его во Францеза. Но стакан попал не в того, в кого он целил. Залитый кровью, Браунер свалился на пол. Осколки стекла угодили ему в глаз, и потребовалась серьезная операция, чтобы хотя бы частично спасти ему зрение. Это был инцидент, который, по словам самого Браунера, "был самым болезненным и самым важным фактом моей жизни... критически важным в моем артистическом развитии".
Самое странное, что некое предвидение этого случая много лет появлялось в картинах Браунера. В его картинах (включая работу 1931 года - автопортрет, где он написал себя слепым на один глаз) часто появляются одноглазые создания. С этого момента стиль работ Браунера изменился. Он создает целую серию картин с химерами и сомнамбулами, которые ищут "внутренним зрением" нечто... Среди этих картин была одна, которую Браунер подарил Варо и которую она хранила всю жизнь. Эта картина была среди тех немногих вещей, которые Варо взяла с собой в изгнание, что только подчеркивает ее влияние на более поздние, мексиканские, работы художницы, в которых завороженная чем-то женщина, замок-фантазия и группа архитектурных фантазий появляются на груди человека.
Контакт Варо с движением сюрреалистов имел огромное значение для художницы. В самый критический момент своего творчества, когда она искала суть, средоточие для своей с таким трудом обретенной техники рисования, сюрреализм дал ей мощный толчок, он поддержал ее склонность к фантастическому, ирреальному видению, направил ее в сторону вопросов, экспериментов и иронии.
Но ее контакт с сюрреализмом был резко оборван, когда политические изменения в мире снова переменили ее жизнь, причем так, что она не могла ничего сделать.
В сентябре 1939 года Франция и Англия объявили войну Германии, и Варо снова очутилась лицом к лицу с кошмарами войны. Когда годом раньше Гитлет провозгласил "аншлюс" и вступил в Австрию, а затем аннексировал Судеты, парижане уже начали копать траншеи, учиться отражать воздушные налеты и раздавали противогазы. Многие французы еще хорошо помнили голодные годы Первой мировой войны и набивали кладовые консервами на всякий случай. В июле 1939 года французское правительство издало предупреждение, чтобы все, кто может, покинули Париж. Лувр и остальыне музеи были к этому времени закрыты, а их сокровища тайно переправлены в провинции. Началась эвакуация. Доротей Таннинг помнит то время: "Июль 1939-го, Париж, Франция. Веселый искрящийся Париж? Город парализован нервозностью, напряженностью, почти пустой, с усилием дышит в ожидании неминуемой войны. В моем горле все время стоит комок, когда я брожу по его прекрасным улицам".
Для тех, кто решил (как Варо и ее друзья) остаться, жизнь продолжала идти в каком-то нормально-ненормальном ритме. Сначала, первые 8 месяцев, была так называемая "странная война". Город более или менее продолжал жить своей обычной жизнью и почти беспечно наблюдал за тем, что творят гитлеровцы по всей Европе. Но для иностранцев (как Варо и другие) существование висело на волоске. После того, как Гитлер захватил Австрию и Чехословакию, он продолжал развивать вторжение. Последовала Польша, и Париж вдруг наводнили массы беженцев. Всем иностранцам теперь предписывалось иметь при себе регистрационные карточки. Их могли выкинуть из страны за малейшее нарушение правил. Для Варо депортация во Франкистскую Испанию означала смертельную опасность. Расстрелы без суда и следствия стали обычным делом в Испании. Особенно опасно было в Испании республиканцам. Но и в Париже обстановка нагнеталась военным психозом. Варо часто видела на стенах надписи, вроде: "Долой евреев, иностранцы, убирайтесь вон!"
Париж, столь любимый ею город, начал становиться опасным местом. А ее связь с Перэ, известным коммунистом и лидером троцкизма, только ухудшила ситуацию. В феврале 1940 года Перэ мобилизовали в армию. В мае 1940-го его арестовали за политическую активность и бросили в военную тюрьму в Ренне, Бретань. В тюрьме Перэ написал следующие строки, которые много говорят о его отношениях с Варо. Он описывает видение, пришедшее к нему в камеру на окнах его тюрьмы:
"Прелестная бабочка, грациозно порхающая в воздухе, почти невесомая, почти лишенная телесности... Эта бабочка напомнила мне мою подругу. Я не слышал о ней и о ее судьбе, и это меня очень тревожит. Я знаю, что ей грозит высылка из страны или лагерь для "нежелательных иностранцев" - а это означает концентрационный лагерь! Я до сих пор помню ее лицо, искаженное от ужаса, когда меня аристовали, а ведь это было всего восемь или девять дней назад, в Париже. Она стояла на перроне у станции Монпарнас, когда меня с наручниками, окруженного полицейскими, отправляли в Ренн. Все эти грустные мысли (которые я называю черными бабочками) исчезли, когда я увидел эту чудесную бабочку. Это правда, что бабочки на решетке были красивыми, с чудесными яркими крыльями, но ведь моя подруга всегда панически боялась насекомых, даже и бабочек. Я часто шутил на эту тему: "В тропических странах существуют целые тучи бабочек! Что случится с тобой, если мы когда-нибудь поедем в Мексику? С другой стороны, лучше видеть разноцветных бабочек, чем их черных собратьев, которые атакуют меня днем и ночью. И потом, если мы когда-нибудь попадем в Мексику, мы будем свободы, так что какое будет иметь значение рой красивых бабочек?"
Это нежное видение Ремедиос Варо в образе чудесной бабочки, которая боится насекомых, много лет спустя со всей полнотой проявилось в ее картирах, а также (в период ее жизни в Венесуэле), когда Варо работала в Центре Эпидемиологии и делала зарисовки насекомых. Эти строки Перэ показывают, как тепло он относился к своей подруге. Тепло это пережило их бедность, любовные приключения на стороне, сумбур политических катаклизмов, кипевших вокруг.
Угрозы французской полиции и жесткое отношение к испанским беженцам вскоре стали реальностью для Варо. Она решила сходить в кинотеатр с одним из друзей, венгерским беженцем, фоторепортером Эмерико Вайссом. (Впоследствии он станет мужем одной из ее самых близких подруг в Мексике). Они смотрели короткий документальый фильм, который снял сам Вайсс. Это был фильм о французском лагере для беженцев. Одно из лиц на экране оказалось знакомым для Ремедиос. Это было лицо Герардо Лизеррага, которы все еще официально считался ее мужем. Она потеряла с ним контакт. Лизеррага принадлежал к партии анархистов и воевал с франкистами до того дня, когда Республика пала, после чего Лизеррага вынужден был бежать во Францию. Там он очутился среди множества других испанских беженцев, нашедших пристанище во Франции. Но пристанище оказалось недолгим. Почти всех испанских беженцев переместили в лагеря, условия в которых были весьма суровыми. Лизеррагу сперва поместили в лагерь в Агде, затем в Аргель-сюр-Мер, а после в Клермонт-Ферран на южном побережье Франции. Лизеррага осветил этот период целой серией набросков. Это было его спасением - рисовать всякий раз, когда у него под рукой оказывались карандаш и бумага. Среди картин, изображающих гильотины, электрический стул и колючую проволоку, карикатуры на охранников и офицеров, несколько набросков изображали Ремедиос Варо. Он писал об этом в письмах: "Это было вполне естественно для меня - думать о моей жене. Официально мы не состояли в разводе, хотя между нами уже стояла преграда. Несмотря ни на что, мы продолжали оставаться хорошими друзьями до самой ее смерти".
Если бы Варо не пошла в кинотеатр с Вайссом, Лизеррага вполне мог бы попасть позднее в руки нацистов, что было равносильно для него смертному приговору. Но ему повезло. Как только Варо нашла Лизеррагу, она и ее друзья настойчиво и долго бомбили просьбами бюрократов. Они не остановились и перед подкупом - взятки всегда помогали успешному завершению дела. Наконец они добились его освобождения.
Это событие, которое демонстрирует странные шутки судьбы, также показывает, насколько сильными были отношения с новыми друзьями - ведь Варо строила эти отношения всего три года. Их дружба пережила войны, длительные разрывы, долгие разлуки.
Однако даже ее круг друзей не смог спасти Варо от ареста французской полицией зимой 1940 года. Ее аристовали только за то, что она была партнером Перэ. О ее заключении нам известно очень мало. В отличие от Перэ, Ремедиос Варо не оставила записей об этом периоде жизни. Она никогда и никому не говорила, куда ее отправили. И даже не сказала, как долго находилась в заключении. Ее друзья сообщают, что заключение длилось три месяца. Она также никому не говорила об условиях, в которых ее содержали.
Единственная информация о ее тюремном заключении исходит от ее парижского друга, Жоржетты Дюпин, у которой Варо жила в доме в течение месяца после освобождения из тюрьмы. отя Жоржетта не знала деталей, она видела, какое разрушительное действие оказала тюрьма на Варо. Ее явно потрясло то, что с ней случилось. Как говорила Дюпин, для такого сверхчувствительного человека, как Ремедиос Варо, тюремное заключение было тяжким испытанием. Но Варо выдержала его, как выдержала и более страшное потрясение - когда гитлеровцы маршем вошли в Париж.
Было такое впечатление, что она вышла из одного круга ада только для того, чтобы очутиться в другом. Душевная травма продолжала мучить ее.
14 июня 1940 года, Париж, 5-30 утра. Нацисты заняли столицу Франции. "Странная война" окончилась, и ее сменил ужас оккупации. Не прошло и недели, как Франция была поделена на оккупационные и "свободные" зоны. "Независимое" французское правительство было создано на юге Франции, в Виши, и франко-германский договор был тут же подписан. В этот договор вошел печально известный параграф 19, которы обязывал французское правительство сдать по первому требованию любого человека и беглеца, разыскиваемого 3 рейхом. Любой человек (включая всех, у кого были сильные религиозные или антифашистские убеждения) мог быть внесен в черный список нацистов. Это поставило Варо (которая только что сидела во французской тюрьме) в еще более опасное положение. Хотя она планировала оставаться в Париже до того момента, когда она бы могла узнать о Перэ, видеть флаг со свастикой над Эйфелевой башней было невыносимо. Она не могла больше ждать. Слишком опасно. Взяв с собой только то, что она могла унести, Варо присоединилась к миллионам парижан, которые покинули оккупированный нацистами город.
Июнь 1940. Это лето выдалось, как ни странно, чудесным. Теплое, солнечное, ни единого облачка - и не слишком жарко. Варо была одна из миллионов беженцев, уходящих на юг. "Мужчины, женщины и дети, которые в ужасе бежали от надвигающегося кошмара на еще не оккупированный юг страны. Они схватили только немного пожитков, которые укрепили на крышах своих автомобилей или мотоциклов, а то и на велосипедах. Некоторые шли, толкая перед собой тачки и детские коляски. Чаще они просто шли пешком с котомкой за плечами или чемоданом в руке".
Для Варо агония бегства из Парижа немного отступила перед еще одним невероятным событием того времени. Еще один момент, который показал, насколько крепкой была сила ее дружбы. Как она впоследствии описывала эту историю, ей не пришлось проделать всю эту мучительную дорогу на юг. Ей пришел на помощь старый друг, Оскар Домингез, который помог ей сесть в машину. Машину вел его друг. Оскар до сих пор мучился совестью из-за того, что искалечил глаз Браунера. В какой-то степени он облегчал свои муки, помогая Варо. Места в машине было мало, и Оскар уступил Ремедиос свое. Друзья вспоминали, что машина принадлежала каким-то эксцентричным американцам, которые нагрузили ее палеонтологическими окаменелостями вместо еды.
Несмотря на бомбы и черный дым, стелившийся вокруг, они останавливались перед каждым собором, чтобы насладиться готической скульптурой. Это было просто нереально... Разумеется, они останавливались не только для того, чтобы полюбоваться на соборы, но и укрыться от самолетов Люфтваффе, которые поливали пулеметным огнем толпы беженцев. Дороги были забиты сломанными машинами, трупами людей и животных.
Вот слова самой Варо. "Они были полностью дезорганизованы. Восемь миллионов человек, бредущих по дорогам от Парижа на юг. Ни укрытия, ни воды. Прося хлеба или грабя любого, у кого была еда... Они отчаянно пытались скрыться от наступающих немецких войск и останавливались только тогда, когда дороги превращались в пробки или когда самолеты поливали огнем людей, бросавшихся в канавы на обочинах в попытках спасти свои жалкие жизни..."
После долгого тяжелого пути Варо очутилась в городке Кане-Плаж, маленьком рыбацком селении на берегу Средиземного моря, недалеко от города Перпиньян в восточных Пиренеях. Сюрреалист Жак Харольд нашел ей убежище в этом городке. Сначала Варо вместе с другими оставалась в домике Харольда, но вскоре она снова встретила Виктора Браунера. Браунер, будучи румынским евреем, скрывался от властей. Он хорошо знал, что с ним случится, если он попадет в их лапы.
Вскоре Браунер и Варо нашли убежище и стали жить вместе. Они зарабатывали на жизнь, помогая местным рыбакам вытаскивать сети, полные рыбы. Несмотря на кошмар войны и постоянную угрозу со стороны провокаторов и властей, их совместная жизнь была полна нежности и тепла. Браунер писал Варо некоторое время спустя:
"Моя дорогая Ремедиос... Твоя походка - как тихий ветерок и как шелест крыльев бабочки или птицы в небе. Твои волосы - это корни невидимых звезд... Твои чудесные волосы - это жидкое пламя, которое касается воздуха, а воздух этот окружает все, где я хотел бы быть... Твоя кожа пахнет восточными благовониями. Движения твоего тела - это тихий ветерок или плеск ручья, где играет форель. Получи же, моя милая Ремедиос, теплый привет от твоего Виктора и помни, что моя жизнь всецело принадлежит тебе".
Браунер подарил Варо маленькую акварель идущей женщины, которую он написал в этом же году. Возможно, то было изображение самой Варо. На нем надпись: "Моей дорогой Ремедиос - о памятном моменте в моей жизни. Твой восхищенный друг, Виктор Браунер, Марсель, октябрь 1941 года".
Варо хранила эту акварель и письмо до самой смерти.
Письмо Браунера, посланное из Кане-Плаж и датируемое августом 1940 года, говорит о том, что Варо уже покинула приморский городок как минимум в конце августа. Из Кане-Плаж она отправилась в Марсель, где стала членом большой группы художников, которые искали убежища в городе и одновременно пытались найти способ вырваться из страны.
Через несколько месяцев к ней наконец присоединился Перэ, который освободился из тюрьмы, заплатив немцам взятку. После своего освобождения он смог добраться незамеченным до юга Франции. Марсель кишел беженцами. Еды и жилья постоянно не хватало, и облавы французской полиции делали жизнь опасной. Хотя Марсель и находился под управлением французов, гестапо делало там что хотело.
В этой атмосфере страха визы, паспорта и билеты на корабли стали самым главным в жизни беженцев. Варо и Перэ нашли временное убежище в Вилла Эйр-Бел, большом здании, расположенном в пригороде и находящемся под котролем группы "Комитет Спасения и помощи". Главной задачей этого комитета, организованного в Нью-Йорке через три дня после немецкой оккупации Парижа, было спасти как можно больше европейской интеллигенции и ведущих художников. Эта спасательная операция дала толчок огромной эмиграции интеллектуалов из Европы в Северную и Южную Америку. Для составления списка тех людей, которых надлежало эвакуировать в первую очередь, Комитет попросил помощи у экспертов в самых различных областях. В числе таких экспертов был Томас Манн, который в это время жил в Принстоне, штат Нью-Джерси. Томас Манн "отвечал" за германскую интеллигенцию, а Альфред Н.Барр-младший (тогда директор Музея Современного Искусства в Нью-Йорке) помогал спастись художникам и скульпторам всех национальностей.
Списки находились в руках Вариана Фрая, 32-летнего специалиста по классической римской и греческой литературе. Вариан Фрай прибыл в Марсель в августе 1940 года. У него был диплом Гарвардского университета по классической литературе. Быстро организовав сборный офис для Комитета (во Франции он был известен под названием Американский Центр Спасения), он сначала работал в номере отеля "Прекрасный", а потом перебрался в брошенное здание фарбрики дамских сумочек. Все это время он лихорадочно подготавливал тысячи документов, паспортов и виз для многочисленных отчаявшихся беженцев, приехавших к нему за помощью.
"Как первая ласточка весны в хмурое утро, слухи распространились по кафе Марселя. Слух был такой: некий американец приехал с кучей денег (Фрай приехал в Марсель с 3 тыс. долларов, обернутых липкой лентой и прикленных к ноге) и желанием помочь бережцам. Это была первая добрая новость в городе, первый слух в городе, который живет и кормится слухами. Это город, Где черный рынок продавал сошедшим с ума людям билеты на несуществующие корабли в порты, которые в моем случае их не впустили бы к себе. Но слух рос и становился все более настойчивым. Говорили, что у этого американца имеется некий список..." - вспоминал очевидец (начало 1941 года).
Фрай остался в Марселе до сентября 1941 года (всего за три месяца до 7 декабря 1941 года, когда Япония нанесла удар по Америке в Перл-Харбор; через два дня после этого Германия объявила Америке войну).
Он помогал тем, кто был в его списке, да и многим другим - тоже. В сентябре 1941 года его насильно выдворили в Испанию агенты Сюртэ (французской тайной полиции). За этот год с небольшим Фрай и его маленькая, но горячо преданная ему группа помогла более чем тысяче человек выбраться из Франции. Виктор Серж, русский марксист, журналист и друг Перэ (его также спас Фрай) писал о группе этих необыкновенных людей, которые обратились к комитету за помощью. "В нашей группе было достаточно врачей, психологов, инженеров, учителей, профессоров, поэтов, художников, писателей, экономистов, музыкантов и политиков, чтобы оживить любую страну. Наше несчастье, однако, имеет в себе такой талант и таких экспертов, каких мог собрать весь Париж в годы своего расцвета. Но все это незаметно, невидимо. Все, что люди видят, - это затравленных усталых людей на грани нервного истощения... остатки разбитого интеллекта..."
По мере того, как французское правительство увеличивало давление и запреты, количество отплывающих кораблей уменьшалось. Увеличивался, соответственно, и риск. Многое делалось уже нелегально.
Ожидая визы и билеты на корабли, многие сюрреалисты жили или на вилле Айр-Бел или в других, более скромных жилищах, которые они отыскали поблизости.
Хотя Перэ и Варо не были постоянными обитателями Айр-Бел, у них была маленькая комнатка совсем неподалеку. Сохранилась черно-белая фотография этого периода, где они оживленно разговаривают вместе с Бретоном и Виктором Сержем в Айр-Бел. Пытаясь разрядить обстановку, Бретон приносил целую кучу старых журналов и газет, цветной бумаги, цветные мелки, ножницы, пасту для грунта. Все дружно начинали создавать коллажи, иногда зарисовки цветными мелками. Фрай писал, что "это была абсолютно сумасшедшая картина, с их живописными и очень трудными характерами. но я должен признаться, что они были среди моих самых любимых посетителей". По фотографиям Варо этого периода можно судить о том, что большинство из кружка Варо добрались до Марселя, включая Браунера, Домингеза, Бретона, Перэ и других. Время было очень тяжелым, и все же друзья нашли способ помогать друг другу - в весьма типичной для сюрреалистов манере. Они организовали аукцион картин сюрреалистов в пользу тех, кому жилось труднее всего. Тот художник, который испытывал особую нужду, приносил свои работы на аукцион, а другие художники покупали их, постоянно повышая цену. Бедные помогали бедным. Так как все они были бедны, каждый предлагающий цену на аукционе платил только свою названную сумму. Общая сумма всех участников шла нуждающемуся художнику.
Они также сумели заработать немного денег, приготавливая сласти, которые назывались "кроку-фрут". Это была сладкая паста из миндаля, фундука, фиг и груш, которые иногда прибывали в Марсель из Алжира. Эти сладости затем распределялись в местные кондитерские и булочные. Так как их изготовляли только в этом кооперативе (и купить их больше было негде), их часто и с удовольствием покупали в булочных. Этот кооператив был создан художниками и их друзьями.
Им и самим жилось нелегко, но желание помочь их страдающим собратьям было слишком сильно, чтобы думать только о себе. Этот кооператив был организован Сильваном Иткиным, и это оказалось прекрасной идеей, которая помогла очень многим беженцам, оказавшимся в Марселе. Увы, судьба самого Иткина оказалась ужасной. Его как еврея схватили агенты гестапо. Он подвергся пыткам и был расстрелян. Его гибель стала большим ударом для французской интеллигенции. Сюрреалисты в Марселе решили продолжить свою деятельность и стали снова собираться в кафе. Это кафе под названием "А-Бриле де Луп" стало местом их встреч. Сейчас это кафе стало легендарным, составляя популярную частичку старого Марселя. Сюрреалисты стали одеваться в разные костюмы. Фотографии этих костюмов и их владельцев сохранились. На одной Ремедиос изображена в костюме тореадора, с рукой, прижатой к сердцу. В том же костюме снялись Жак Харольд и Бенджамин Перэ. Одна из этих фотографий была опубликована в подпольном сюрреалистическом журнале во время войны. Этот костюм был одолжен у одного из друзей-тореадоров, который был беженцем республиканцем и жил во Франции.
Такие забавные игры с фотографиями поддерживали их душ в это трудное время. Как писал Бретон: "Дух борьбы, дух сопротивления был силен в нас, это было презрение ко всему и одновременно надежда... что актеры в этом спектакле, играя и веселясь, как дети, никогда не подеряюсь радость сердца и надежду..."
Они придумали карточную игру, известную под названием "Jeu de Marseille". Ее изобрела Жаклин Ламба, а Браунер, Домингез, Харольд и другие нарисовали целую колоду карт. У каждой карты было свое название - Любовь, Сон, Революция, Знание - вместо традиционных мастей (черви, бубны..._ Также сюрреалисты снова начали рисовать, как и прежде, cadavre exquis, "забавные рисунк". На одном из них, который стал частью коллекции Варо, было трудом всей группы нарисовано некое существо. Каждый из художников нарисовал определенную часть фигуры. Эту картину они назвали "Последний романтик укокошен по приказу маршала Петэна". Хотя этот рисунок был создан как шутка для очень узкого круга друзей, шутка эта могла окончиться очень печально ,если бы о ней узнали в полиции Виши.
Вишисты все больше и больше сближались с нацистами в преследовании "инакомыслящих". Перэ впоследствии так писал о 80-летнем главе правительства Виши: "Когда ты знаешь, что в неоккупированной зоне полицейских восемь раз больше, чем до войны, когда концентрационных лагерей больше, чем государственных департаментов, когда тюрьмы переполнены до самой крыши, когда страшный голод охватил девять десятых населения страны, когда говорить вслух о том, что маршал (Петэн) стар, и тебя может услышать один из многочисленных полицейских агентов и бросить в тюрьму, - то ты поймешь, что такое "свободная" зона".
В конце концов, после того ,как они сделали целую серию набросков, на которых имелись подписи, вроде "этого старого кретина Петэна", кто-то узнал об этом, и всю группу арестовали. Поилция провела на Айр-Бел обыск, обвинив группу в "революционной пропаганде". Обнаружив рисунки, полиция арестовала Фрая, Бретона, Сержа и нескольких других под предлогом безопасности для маршала Петэна (который в этом месяце находился в Марселе). Их держали несколько дней на корабле-тюрьме в порту Марселя и выпустили только после того, как Петэн покинул город.
С каждым месяцем ситуация в Марселе становилась для них все опаснее. По словам Сержа, "само наше сущестоввание висело на тончайших ниточках, готовых оборваться в любую минуту".
Фрай писал в своем дневнике в Комитете Спасения: "Перэ сейчас в страшной опасноти. Его демократические идеи полностью противостоят правительству Виши, и его могут в любой момент бросить в тюрьму. Он и его семья (имеется в виду Варо) не имеют никаких средств к существованию, так как запас еды в этом районе истощается".
Варо и Перэ и сами чувствовали приближение опасности и отчаянно искали способа покинуть Францию. Бретон и его семья уже были в США, но Перэ запретили уезжать в США из-за его политических взглядов. Перэ и Варо стали подумывать о другой стране, куда, возможно, придется уехать. Все чаще и чаще они думали о Мексике. На это имелось много причин. Они хорошо знали, что Бретон побывал в Мексике и много и горячо об этом писал. Кроме того, в этой стране говорили по-испански, что помогло бы Варо быстрее адаптироваться. И наконец, самым важным было то, что в июне 1940 года мексиканское правительство предложило защиту всем беженцам из Испании и всем членам Интернациональной бригады, которые были в то время во Франции.
Комитет Спасения трудился в поте лица в течение долгих месяцев 1941 года, чтобы спасти Варо и Перэ. После того, как Альфред Барр и другие твердо решили, что Варо и Перэ должны спастись во что бы то ни стало, Комитет начал долгую и упорную "битву виз", как ее назвал Серж. Одна только документация на эту пару составила невероятное число страниц - 48! В конце концов документы были оформлены, визы заверены, но необходимы были еще и деньги для переезда.
"Их ищет гестапо, их должна спасти Америка" - под этим газетным заголовком Комитет Спасения опубликовал воззвание в США в 1941 году. Им нужно было собрать 350 долларов - немалые деньги по тем временам. Весь предыдущий год Комитет призывал к финансовой помощи в США, чтобы спасти как можно больше людей. Их друзья в Америке - такие, как Бретон, Элен Хьюстон (разведенная жена Перэ), Андре Массон, Пегги Гугенхайм * и Елена Рубинштейн, - обращались в печать, писали горячие письма (начиная с апреля 1941 года). Их деятельность дошла до пика в сентябре 1941 года по мере того, как телеграммы из Марселя приобретали все более отчаянный тон. Наконец 15 октября 1941 года пришла следующая телеграмма: "Мадам Гугенхайм, пожалуйста, помогите Перэ. Он отец сюрреализма. Точка". Эта телеграмма, похоже, сделала свое дело. Деньги наконец были найдены. Были куплены билеты на португальский лайнер "Serpa Pinto", готовый отплыть в Касабланку в конце ноября.

* Пегги Гугенхайм (1898 - 1979) - Маргарита Гугенхайм родилась в богатой семье в Нью-Йорке. Ее отец - Бенджамин Гугенхайм, который погиб на "Титанике" в 1912 году. Дядя Пегги был Соломон Гугенхайм, который последствии создал Фонд Соломона Гугенхайма. Пегги долгое время жила в Париже, где общалась в среде французской богемы и художников. Она знала многих художников-авангардистов, многие из которых жили в бедности на Монпарнасе. Она хорошо знала Жана Кокто, Пикассо, Энрста, Константина Бранкузи, Марселя Дюшана и других. Ее вторым мужем был Макс Эрнст, а первым - Лоуренс Вайл, скульптор-дадаист. Перед самым началом Второй мировой войны Пегги стала покупать картины авангардистов и абстракционистов. Когда она закончила покупки, в ее коллекции оказались: 10 картин Пикассо, 40 - Эрнста, 8 - Миро, 4 - Рене Магрита, 3 - Сальвадора Дали, 1 - Клее и 1 - Шагала. Пегги открыла в 1942 году музей абстракционизма под названием "искусство нашего века" и помогала многим начинающим художникам, таким, как Джекон Поллак и Макс Эрнст, за которого она вышла замуж в 1942 г. После войны Пегги Гугенхайм постоянно жила в Венеции, где в 1946 г. купила большое палаццо Веньер дей Леони. В этом дворце Пегги разместила вторую часть своей коллекции современного искусства, включая и работы американских художников.
Пегги часто одалживала свою коллекцию для выставок в Европу и Америку, в том числе и для выставок в музее ее дяди Соломона Гугенхайма. В конце концов она решила передать в дар Фонду Гугенхайма свое палаццо и коллекцию после ее смерти.
Коллекция Пегги Гугенхайм включает в себя работы художников-кубистов, сюрреалистов и абстракционистов
Tags: Искусство.
Subscribe

  • RIP. זיכרונה לברכהז

    только что узнал,что ушла из жизни Надежда( krupelega) 30 сентября 2018 года. Опухоль мозга. Кажется,ей и 75 не было. Вот так. זיכרונה…

  • RIP. ז'' ל

    . 4 года назад был убит в Москве Борис Hемцов.

  • Страшный день.

    Страшный день. Умер любимый человек моего хорошего друга/Нади - notabler (одного из самых лучших людей,каких я когда-либо знал) Пусть у тебя будут…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments