lactoriacornuta . (lactoriacornuta) wrote,
lactoriacornuta .
lactoriacornuta

Слава Курилов.Побег. Часть 2-я.

Слава Курилов.Побег.
Часть 2-я.


После тщательного осмотра кормы лайнера глазами будущего беглеца
я понял, что прыгать можно только в двух местах: между лопастью
гигантского винта и концами подводных крыльев, там, где струя воды
отбрасывается от корпуса. На корме главной палубы, возможно,
не будет туристов — у самого борта стояли баки с мусором.
Расстояние до воды отсюда было метров четырнадцать.
Мне приходилось много раз прыгать в море со скал десятиметровой
высоты или с надстроек небольших судов. Но с такой
большой высоты… на скорости…
Стоя на набережной у кормы лайнера, я измерил взглядом высоту.
И на минуту задумался.
— Высоко, — тихо заметил дьявол-искуситель. — Ты конечно побоишься.
Он знал, как сыграть на моем упрямстве.
— Кто знает, — ответил я и… принял решение прыгать.


Перед началом плавания нам была известна только общая
схема маршрута: лайнер выйдет из порта Владивостока, пересечет
Японское море и сделает короткую остановку в Цусимском проливе,
где будет возложен венок на месте разгрома русской эскадры в 1905 году.
Затем лайнер отправится на юг, в Тихий океан, и приблизится к экватору.
По традиции, тем, кто впервые пересекает экватор, предстоит церемония
морского крещения в присутствии самого морского бога Нептуна.
Весь маршрут от Цусимского пролива до экватора держался в секрете,
но было ясно, что «Советский Союз» не будет заходить ни в один
иностранный порт. Туристам радостно сообщили, что в продолжение
всего пути можно будет загорать под тропическим солнцем,
купаться в бассейнах и любоваться красочной панорамой океана.
На лайнер были приглашены лекторы — знакомить пассажиров
с политическим устройством и экономическим положением
близлежащих стран, а также океанолог из университета, чтобы
развлечь туристов сведениями о географии Тихого океана.
То есть советским людям была предоставлена возможность
мысленно посетить города и страны, которые проплывут мимо,
где-то близко, за чертой горизонта — невидимые и недостижимые.
Когда наша ленинградская группа в тринадцать человек (уже тогда
кое-кто суеверно перешептывался по поводу этого числа) поднялась
на борт лайнера, нас встретил шумный спор за места в каютах.
Выяснилось, что одноместных кают нет совсем, каюты первого
класса рассчитаны на двух человек, второго — на четверых, а
третьего — на пятерых и более. Всех туристов заранее расписали
по местам, как на военном судне. Каюты были неодинаковые, и
люди быстро обнаружили, что за такую же плату их соседи имеют
лучшую. Кроме того, многие хотели селиться с друзьями, а не с
незнакомыми попутчиками. Проблема казалась неразрешимой,
спор шел уже третий день, страсти разгорались, и руководители
круиза приняли поистине соломоново решение — всем
недовольным предложили возвращаться домой безо всякой
компенсации. Нашей группе повезло, мы прибыли позже всех
и не успели обнаружить это неудобство и огорчиться.
Оставалось несколько часов до отхода лайнера. Мы собрались
в нашей каюте, чтобы отпраздновать отплытие судна и начало отпуска.
Я вглядываюсь в лица. Веселые, празднично одетые люди.
Никто не подозревает, что в этом рейсе что-то случится.
У нас разные судьбы. Они оказались здесь, чтобы весело
провести отпуск, а у меня, быть может, считанные дни перед
побегом в неизвестность.
По радио раздалась команда капитана: «Приготовиться к отходу
судна! Всем стоять по своим местам!»
Эти слова прозвучали для меня, как приговор. В этот момент я
почувствовал, что пора прощаться с Родиной. Чтобы вполне
осознать, что это такое, нужно покинуть ее навсегда. Даже
при расставании с человеком в душе мгновенно исчезают все
огорчении и неприятности, причиненные им, и остаются только
счастливые воспоминания. Родина — это прежде всего душа.
Она разлилась повсюду и смотрела на меня тысячью глаз.
Наступила какая-то магическая тишина, мир стал одушевленным.
Я боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть ее. Казалось, все
вокруг участвует в церемонии прощания. Молча, сосредоточенно
стоят соседние корабли, портовые краны склонили шеи-стрелы.
Тихо, тихо набегает волна на стенку набережной. Облака в небе
неподвижно застыли. Чайки неслышно парят в полете, и их крик
не нарушает эту тишину. Актеры-матросы застыли на местах
в позах, полных значения.
— Боцмана на бак! Поднять левый якорь!
Все моряки на свете воспринимают грохот якорной цепи иначе,
чем жители суши. Этот звук всегда связан с последними моментами
перед отправлением в дальний путь или с приходом судна в родной
порт. Грохот якорной цепи во время отплытия звучит, как неумолимый
сигнал разлуки. Пока только этот звук еще как-то связывает тебя с
родной землей. Как только он прекратится, ты окажешься по ту
сторону невидимой черты, и все, что ты еще продолжаешь видеть,
становится уже как бы нереальным.
Звучат команды, швартовые концы, как змеи, вползают на палубу.
Между набережной и бортом лайнера появляется полоска воды.
Три долгих гудка сотрясают воздух. Город отодвигается назад,
заволакивается туманом, и вот уже кромка родной земли исчезает
вдали, и небо окончательно сливается с океаном…
Руководители круиза «Из зимы в лето» пытались взять под контроль
все свободное время туристов. Для этого сформировали группы по
двадцать пять — тридцать человек, не считаясь с желаниями людей,
назначили комиссаров и всем выдали цветные галстуки как отличительные знаки.
Каждая группа должна была сидеть за своим столом в ресторане, ходить вместе
на лекции и в кино и участвовать в каких-то полудетских, полуидиотских играх
под руководством затейников. Однажды кто-то из затейников

предложил устроить
соревнование по задержке дыхания. Желающие по очереди
погружались в
большую бочку с водой, а затейник засекал время на хронометре.
Чемпион
по задержке дыхания подозрительно долго не показывался.
Когда его вытащили,
он был без сознания, и его едва удалось спасти с
помощью искусственного дыхания.
Поначалу нас будили по утрам и пытались сгонять на лекции. Но скоро организаторам лекций стало
ясно, что для успешного выполнения этого «задания партии» туристов нужно связывать и тащить
в лекционный зал силой, а перед началом лекции запирать дверь зала на ключ.
Обычно мы в шутку бросали монету: если упадет на орла, мы купим вина в буфете
и пойдем пить, если на решку,
то все равно купим вина и пойдем пить, а если на ребро, то пойдем на лекцию.
Первыми взбунтовались девушки. Нужно отдать должное их решительности —
дисциплинировать их было совсем не просто, не то что мужчин, воспитанных с
пионерского возраста в послушании. Как-то вдруг оказалось, что в нескольких
группах собрались только женщины, и они решительно потребовали «разбавить»
их группы достаточным количеством мужчин. Женщины других групп не хотели
отдавать своих мужчин — их и так было мало. Перегруппировки продолжались
несколько дней, но недовольных все равно было много. Тогда организаторы
круиза пошли на некоторые уступки и предложили сохранять группы хотя бы за обедом.
Как вы думаете, что может случиться, если несколько сотен здоровых ц
ветущих парней поселить в близком соседстве с еще большим числом
молодых красивых женщин? И всего лишь на двадцать дней!
Стоило спуститься вниз по трапу в жилые палубы, как можно было
услышать несмолкаемый гул голосов, ощутить распыленный в воздухе
запах спиртного и духов. За дверью каждой каюты — музыка, песни,
пляски, хохот и визг женщин, несмолкаемый шум споров, пьяные выкрики,
любовные стоны, непрерывные тосты, звон посуды. Иногда дверь с шумом
распахивалась и из нее вываливалась компания раскрасневшихся мужчин
и полуодетых хохочущих девушек. Туристы предавались веселью, начиная
с обеда и до утра — каждый драгоценный день отпуска. Самые смелые из
них скоро «потеряли» галстуки, подчеркнув свою полную независимость.
На завтрак выходило сравнительно мало людей — многие еще крепко
спали, на обед собирались почти все, во время ужина можно было видеть,
как быстро прибегали посланцы разгулявшихся компаний, хватали
несколько бутербродов со стола и снова исчезали в каютах.
Похоже было, что многие гуляки так и не найдут времени выйти
на палубу — взглянуть на океан и подышать свежим морским воздухом.
В конце концов руководители круиза махнули на все рукой и предоставили туристов
самим себе.
Как только темнело, начинались танцы. Музыку и песни передавали
по громкоговорителям с утра и до полуночи.
Я с трудом привыкал к роли пассажира и чувствовал себя примерно
так же, как скаковая лошадь, если бы ее несли на носилках.
Передо мной, задумавшим «нечистое дело», стояла очень
трудная задача — нужно было каким-то образом определить местоположение судна.
У меня были только мелкомасштабная карта Тихого океана, карта звездного
неба и бинокль. Я собирался определять путь судна по счислению
и по видимым контурам земли. Чтобы не привлекать внимания,
я не решался часто бывать в штурманской рубке и много часов
простаивал с биноклем на верхнем мостике, пытаясь увидеть землю
на горизонте. Мне обязательно нужно было узнать, как пролегает маршрут
— всегда в открытом океане или хотя бы иногда недалеко от берегов.
К моей величайшей радости, на третий день плавания наш загадочный
маршрут был рассекречен.
В одном из залов лайнера мы увидели карту западной части Тихого
океана с линией пути судна к экватору и обратно, и даже с помеченными
датами! Я принял эту карту как знамение небес — она помогла мне
сэкономить массу времени и усилий по определению курса судна.
Лайнер должен был пересечь Восточно-Китайское море в виду острова
Тайвань, проследовать вдоль восточных берегов Филиппинских островов,
направиться в Целебесское море и достичь конечной цели — экватора
между островами Борнео и Целебес. В дневное время курс проходил
сравнительно близко от берегов, ночью — дальше.
Само собой разумеется, это была приблизительная схема маршрута,
и на нее нельзя было полностью полагаться. С другой стороны, можно
было ожидать, что ради сокращения маршрута капитан будет вынужден
приблизиться к берегу в районе маленького острова Сиаргао и, может
быть, у южной оконечности острова Минданао. После тщательного
анализа маршрута я совершенно ясно понял, что покинуть лайнер
можно будет только в этих двух точках.
Тропик Рака мы пересекли в виду острова Тайвань. Из-за облаков
показалось солнце, но было еще довольно прохладно. Все водное
пространство до самого берега острова было усеяно японскими джонками.
Туристы высыпали наверх и заполнили все палубы. Остров находился все
же довольно далеко — горы отсюда казались голубыми, и даже в бинокль
трудно было разглядеть какие-нибудь детали.
Может быть, все же попытаться здесь? Нет, мое время еще не пришло.
Строго говоря, круиз на лайнере не был моим первым заграничным рейсом.
Двенадцать лет назад, студентом-океанографом, я принимал участие в
рейсе учебного судна «Батайск» из Мурманска в Одессу вокруг Европы.
Но, как и сейчас, наше судно не заходило ни в один иностранный порт.
Причина была все та же — опасались возможного побега.
На «Батайске» нас было триста человек — студентов-океанографов
и курсантов мореходных училищ. Нам, студентам, как раз и не доверяли
больше всего, опасаясь всяческих неприятностей.
В проливе Босфор судно все же вынуждено было сделать короткую
остановку, чтобы взять на борт местного лоцмана, который провел бы
«Батайск» через узкий пролив.
Утром все студенты и курсанты высыпали на палубу, чтобы хоть издали
посмотреть на минареты Стамбула. Помощник капитана тут же всполошился
и принялся отгонять всех от бортов. (Он, кстати, единственный на судне не
имел никакого отношения к морю и ничего не смыслил в морском деле.
Рассказывали, что на своей прежней работе — комиссаром в мореходном училище
— он долго не мог привыкнуть к слову «входите» и, вызывая курсантов для беседы,
продолжал по привычке говорить «введите».)
Я сидел над штурманским мостиком и мог видеть все, что происходило на палубе.
Когда любопытных отогнали от левого борта, они тут же перебежали на правый.
Помощник капитана понесся следом, чтобы прогнать их и оттуда. Вниз уходить
они, понятно, не хотели. Я видел, как толпа не менее чем в триста человек
несколько раз перебегала от борта к борту.
«Батайск» стал медленно крениться с борта на борт, как при хорошей
морской качке. Турецкий лоцман в недоумении и тревоге обратился к
капитану за разъяснениями.
По обоим берегам узкого Босфора к этому времени уже собралась
толпа местных жителей, с изумлением следивших за тем, как на
зеркально-спокойной глади пролива советское судно резко раскачивается,
как при крепком шторме, и вдобавок над его бортами то появляются, то
куда-то пропадают одновременно несколько сот физиономий.
Дело кончилось тем, что разъяренный капитан приказал немедленно
убрать помощника капитана с палубы и запереть его в каюте, что с
удовольствием тут же выполнили два дюжих курсанта.
А мы все же смогли рассмотреть Стамбул — с обоих бортов судна.
На лайнере заметно возросло оживление, то ли потому, что внезапно
пришло лето, то ли потому, что люди лучше узнали друг друга. В
 B жилых палубах гул еще больше усилился — дни и ночи превратились
в один бесконечный праздник.
Руководители рейса совсем отчаялись в своей попытке провести так
хорошо задуманные и запланированные культурные мероприятия.
Единственное, что еще оставалось руководству, — это молить Бога,
чтобы туристы хотя бы не повываливались за борт. Теперь вся
армия затейников дежурила днем и ночью на палубах, оттаскивая
подвыпивших туристов подальше от борта. Но это было уже после события,
вошедшего в историю круиза под названием «Пожарная тревога».
Случайно или нет, но так уж получилось: капитан нажал кнопку,
и на лайнере прозвучал сигнал учебной пожарной тревоги.
Время было выбрано явно неудачное. Туристы уже успели проснуться
и опохмелиться, причем очень хорошо опохмелиться, когда вдруг
услышали резкие трели непонятного сигнала. Первая естественная
реакция советских людей
была обычной — не обращать никакого внимания и продолжать пить.
Капитан правильно предвидел поведение своих пассажиров:
по всем помещениям лайнера были спешно разосланы затейники
с приказом вытряхивать всех из кают и посылать наверх со спасательными
нагрудниками. Но затейники тоже были не дураки — они прекрасно
знали, что их никто не станет слушать, и потому применили свой
тактический прием: «забыли» сказать, что тревога всего-навсего
учебная, и с криком «Пожар!» стали громко стучаться в двери каждой каюты.
Заторы начались уже в коридорах. Некоторые туристы «выходили»
из кают на четвереньках и тут же попадали под ноги бегущей толпе.
Создавались самые фантастические сплетения мужских и женских тел.
Спасательные пояса запутывали людей еще больше. Уже по тому,
как немыслимо они надеты, было ясно, что операция по распутыванию
займет немало времени. Хорошо выпившие туристы страдали больше
других — им оттаптывали руки и уши. Опасные ситуации возникали на
крутых корабельных трапах. Иногда пьяные валились назад, навзничь,
с самой верхней ступеньки и срезали целые гроздья девушек, а те, падая,
визжали так, что ни о каких командах экипажа не могло быть и речи — и не
услышать, и не понять. На верхних палубах собралась толпа спасающихся
от огня. Они озирались по сторонам с выражением одновременно испуганным
и вопросительным, по привычке не доверяя официальной информации.
Среди них тут и там виднелись целые букеты помятых физиономий с
помутившимся взором, всклокоченными волосами и безмятежной
улыбкой на устах, видимо, унесенных толпой прямо от застолья.
Время от времени кто-то из них пробовал затянуть песню, другие
подтягивали нестройным хором, не обращая ни малейшего внимания
на происходящее. На толпу они действовали успокоительно.
Кое-где появились санитары с носилками — подбирать раненых.
Кто-то успел размотать пожарные шланги по палубам и пустить воду.
Шланги наполнились водой и стали метаться из стороны в сторону,
сбивая бедных туристов с ног. Какие-то пьяные шутники захватили один
шланг и с восторгом поливали мощной струей воды всех без разбора.
Мне стало казаться, что я попал на палубу гибнущего «Титаника».
Капитан, должно быть, уже пожалел, что растревожил этот безобидный
муравейник. Он тут же дал команду «отбой», но ее никто не услышал.
Потребовалось еще несколько часов, чтобы успокоить туристов и вернуть
их обратно в каюты. Я хорошо понимал, что поступаю не по-христиански,
но не мог отказать себе в удовольствии понаблюдать еще одно
представление — попытку тех, кто только что с таким трудом выбрался наверх,
сойти вниз по крутым трапам. Благодаря спасательным поясам, им все же
удалось избежать ушибов и переломов.
Три дня на всех палубах и в каютах стоял нескончаемый хохот
— вспоминали пожарную тревогу. Это событие послужило началом
нового времяисчисления на лайнере, где ночи и дни перепутались в
сознании счастливых туристов. Отныне все местные происшествия
делились на два периода: до пожарной тревоги и после.
У острова Лусон капитан неожиданно изменил курс, и мы подошли
к берегу так близко, что увидели пальмы на расстоянии каких-нибудь
пяти-шести миль. К борту невозможно было протиснуться, казалось,
все туристы и обслуживающий персонал высыпали наверх, чтобы увидеть
берега чужой земли. Это был почти необитаемый восточный берег
острова Лусон, где-то между семнадцатью и восемнадцатью градусами
северной широты.
— Ты в тропиках! — шепнул мне дьявол. — Твои мечты сбылись.
Я плохо спал в эту ночь и перед рассветом вышел на палубу.
Теплое дыхание пассата ощущалось, как ласка, мощные кучевые
облака плыли по небу, а кругом, насколько хватало взгляда,
— фосфоресцирующий океан. Я так мечтал о тропиках! Так вот
какие они! Я не мог поверить, что вижу все это своими глазами.
В полдень мы снова приблизились к берегу. Небольшие коралловые
острова манили бухтами и белоснежной короной бурунов.
Пальмы столпились у самой воды и призывно махали издали
зелеными ветвями. Несколько из них, особенно бесстрашных,
вышли на крошечный островок, сцепились листьями и раскачивались
вместе под напором ветра. Крупные волны склоняли свои головы-гребни к
самому их подножью. Через час или два мы снова стали удаляться в океан,
а берег остался в памяти как сон, как мираж. В дальнейшем, до самого острова
Сиаргао, мы видели берега только далеко на горизонте.
Понеслись бесконечно счастливые дни. Я метался от борта к борту с
горящими от бессонницы глазами и не мог наглядеться на эти живые
декорации из волшебной сказки. Океан выбирал для меня самые
нарядные волны, громадные белоснежные облака спускались
совсем низко, солнце показывалось из-за туч, прежде чем погрузиться
в океан, и раскрашивало все небо самыми невероятными красками, а
ночью я как тень бродил по палубе, встречая восход незнакомых южных
созвездий. И все это под аккомпанемент моих самых любимых мелодий,
которые целыми днями неслись из громкоговорителей.
Лайнер полным ходом шел на юг, к экватору.
Я вдруг с ужасом представил себе, что скоро, очень скоро он неумолимо
повернет назад. Отсюда, из тропиков — в Союз? Нет! Ни за что! Никакая сила
не могла вернуть меня обратно.
Всего один прыжок отделял меня от этой влекущей красоты и свободы.
Но нечего было и думать, чтобы среди бела дня оставить судно на виду у
сотен глаз — мгновенно будет спущена шлюпка. Ночь — время беглецов!
Ночью совершаются побеги из тюрем.
Оставалось дождаться подходящей ночи.
Собираясь в круиз, я не взял с собой компаса из предосторожности.
Мне казалось, что он мне, пожалуй, и не нужен — ведь лайнер можно
будет оставить только вблизи от берега, и я всегда смогу определить
направление по солнцу или по звездам. Я хорошо знал все созвездия
северного полушария, но южные мог найти только по карте. Во время
безоблачных ночей я ходил по верхней палубе с картой в руках и старался
отыскать и запомнить положение непривычных для меня южных созвездий.
Моим новым друзьям казался немного странным мой чрезмерный интерес
к астрономии, но это сходило за небольшое и простительное помешательство,
которое так часто встречается у людей, тем более что я проводил достаточно
времени в ежедневных пирушках. Я был в отличной физической форме, и
несколько дней пьянки не могли меня ослабить.
В одну из звездных ночей, когда я стоял на палубе с картой в руках и
пристально вглядывался в ночное небо, ко мне подошла девушка.
Обычно гуляющие пары обходили меня с усмешкой.
— Что-нибудь особенно интересное там, в небе? — спросила она с улыбкой.
— Да вот ищу мою счастливую звезду и никак не могу найти,
— уклончиво ответил я.
— Мне тоже когда-то казалось, что мое счастье где-то среди звезд
, — улыбнулась она. — Я астроном, так что мы с вами в некотором роде коллеги.
Она оказалась настоящей находкой для меня. Благодаря ей я довольно сносно
стал разбираться во всех видимых звездах этих широт и даже знал, под
каким примерно углом можно ожидать то или иное созвездие.
В районе острова Самар лайнер сделал остановку на несколько часов.
Остров не был виден, но я по карте знал, что он сравнительно близко.
Был ясный солнечный день. Все палубы заполнились загорающими
туристами. На корме собрались любители рыбной ловли — ловить акул.
Я присоединился к загоравшим: хотя мне и хотелось взглянуть на
пойманных акул, но, кто знает, думал я, — лучше пока держаться от них подальше.
Тропическое солнце оказалось небезопасным для бедных советских туристов.
Вскоре судовой госпиталь заполнился пациентами с сильными солнечными
ожогами. Особенно пострадали пьяные — они засыпали под ярким солнцем
и тут же обгорали.
Для многих туристов борт лайнера был чем-то вроде края пропасти.
Они подходили к нему, вытянув шею, и, крепко ухватившись за поручни,
заглядывали вниз со страхом и любопытством. Мне же хотелось стоять
у борта подолгу. Я доверял океану и чувствовал, как океан любит меня.
Нас прочно связывали какие-то тайные нити-струны, я ощущал, как они
натягивались всякий раз, когда я удалялся от него. Сейчас океан был
рядом, и я был счастлив. Стоя у борта, я как будто слышал его зов из
глубины и готов был пойти на этот зов не задумываясь. Акулы и другие
морские хищники пугали меня не больше, чем медведи и волки в лесу.
Не мог же я не плавать в океане только потому, что там водятся акулы,
и не ходить в лес из-за страха встретиться с медведем. Кроме того,
акулы представлялись мне как бы малыми частицами одного общего
сознания Океана, не способными на враждебные действия без его воли.
Лайнер приближался к десятому градусу северной широты, острову
Сиаргао, той самой намеченной мной точке, где я мог бы незаметно
оставить судно ночью вблизи берега. Это должно было произойти завтра,
13 декабря. Тринадцатое число не самая удачная дата для рискованных
авантюр, но выбора у меня не было.
Я попросил девушку-астронома пойти со мной в штурманскую рубку
(известно, что с девушкой всегда больше шансов проникнуть в любое
запретное место). В рубке были только дежурный помощник капитана
и матрос на руле. Пока девушка разговаривала с помощником, я подошел
к навигационной карте. Лайнер находился еще далеко к северу от Сиаргао,
но линия курса была проложена примерно в десяти морских милях от берега.
Я с радостью заметил, что остров гористый и, значит, будет виден издалека.
Длина его была всего девятнадцать морских миль — это значит, что мы
будем идти параллельно береговой линии в течение часа. В 20 часов по
корабельному времени лайнер будет где-то на уровне середины острова.
Мне бы очень пригодились сведения о береговой линии, течениях, приливах
и навигационных огнях, но я не решился спросить лоцию у помощника
— мне казалось, что это будет выглядеть как нечто большее, чем простое любопытство.
За кормой, далеко внизу, в лучах прожекторов виднелась струя воды,
отбрасываемая винтом лайнера. Я заметил то, чего не видел раньше:
пятно света начинается чуть поодаль кормы, так что падение любого
предмета за борт произойдет в тени, а не в поле яркого света, как я думал.
Я представил себя в этом потоке воды, рекой уносящемся вдаль, в темноту ночи.
Завтра примерно в этот же час я собирался быть за бортом.



Tags: Необыкновенные побеги.
Subscribe

  • Amen to that! ;-)

    Перевод:мы-возможно,и стары, но у нас были прекрасные прически,мы слушали чудесную музыку,и ездили на самых лучших машинах.

  • Просто так.

    Идеальный человек тоталитарного режима — не убежденный нацист или коммунист, а тот, для кого различие между фактом и вымыслом, правдой и ложью…

  • Просто так.

    блины в Израиле,которые я готовил каждый день детям моего друга, Ариеля. Они их зело полюбили. а один раз я спек штук 40..и мы их назваЛИ…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments