lactoriacornuta . (lactoriacornuta) wrote,
lactoriacornuta .
lactoriacornuta

Categories:

Слава Курилов.Побег. Часть 3-я.

Слава Курилов.Побег.
Часть 3-я.



Как мне хотелось теперь отсрочить побег хотя бы ненадолго!
Было бы так прекрасно, ни о чем не думая, поддаться веселому
безумию, охватившему корабль, укачиваться в колыбели волн,
ничего не хотеть, ни о чем не думать, день и ночь видеть за
бортом океан и дышать влажным воздухом тропиков.
Может, оставить судно позже?
— Где же еще? — строго возразил дьявол-искуситель.
— У южной оконечности острова Минданао…
— Там наверняка сильные течения, ты даже не сможешь
приблизиться к берегу, тебя пронесет мимо. И берег там очень высокий,
с отвесными скалами.
— А что если в Макассарском проливе, прямо на экваторе, между
островами Борнео и Целебес, — там мы будем в дрейфе
два дня? Как раз под шумок праздника Нептуна? У меня будет
целых две ночи впереди! — не сдавался я.
— Этот пролив очень широк, с сильными течениями, а расстояние
до ближайшего берега будет не меньше сорока морских миль.
Капитан — уж будь уверен — постарается держаться подальше от берегов.
— Может быть, я смогу оставить лайнер на обратном пути? — взмолился я.
— На обратном пути лайнер будет проходить все ближайшие
берегу пункты только в дневное время.
Да, последняя возможность — завтра ночью. Завтра
ночью или… никогда.


Климат на лайнере менялся с каждым днем. Люди оттаивали и
становились все непосредственнее и счастливее. Теперь всеобщее
веселье начиналось с утра и продолжалось далеко за полночь.
Это были уже не обычные скучающие туристы, каких можно встретить
во всех уголках земного шара, — это были люди, жадно хватающие
каждое мгновение проходящей жизни, каждый глоток свободы.
В жилых палубах гул голосов не прекращался ни днем, ни ночью.
Одна пара невольно привлекала к себе внимание: они стояли
посередине коридора, мешая пройти веселой компании, не
замечая никого и ничего вокруг. Он смотрел на нее так, словно
впервые увидел перед собой женщину. В проходе уже скопилась толпа,
но никто не решался пройти между ними; все, затаив дыхание,
следили за свиданием местных Ромео и Джульетты.
Несколько раз я встречал высокого юношу с благородной осанкой,
королевской походкой и насмешливым взглядом, на плечах его было
что-то вроде легкой накидки. Он выделялся в толпе и ни с кем не
разговаривал. Я не мог не любоваться его манерой держаться.
«Как ему удалось сохранить столько достоинства в этой рабской
стране?» — подумал я. Однажды мы столкнулись в дверях, я
уступил дорогу и не вполне шутливо произнес: «Ваше величество…»
Он внимательно взглянул на меня, улыбнулся и слегка поклонился в ответ.
На шлюпочной палубе собирались небрежно одетые длинноволосые
юноши и девушки. Они оживленно спорили о литературе, искусстве
и философии, доносились имена запретных философов и художников,
но тут же замолкали, как только подходил чужой, видимо, опасаясь
стукачей. Стукачи, кстати сказать, заметно выделялись на фоне
возбужденной и подвыпившей толпы: они были на работе —
трезвые, озабоченные и растерянные.
Жизнь на лайнере превратилась в непрекращающийся карнавал.
Стали попадаться тихие, странные личности, они разговаривали
сами с собой и улыбались потусторонней улыбкой. На верхних палубах
возникали существа с опухшими физиономиями и заросшими
щетиной щеками. Они дико смотрели на океан, трясли головой,
протирали глаза, будто только что выбрались на поляну из самой
чащи леса, и на минуту трезвели. Но полоса тумана тут же застилала
им глаза снова — и они бесследно исчезали в глубинах нижних палуб.
Повсюду порхали стайки девушек с томными, бархатными глазами, они
невинно посматривали на проходивших парней, косились на целующиеся
пары и глубоко вздыхали. Из укромных уголков лайнера иногда раздавались
раскаты патологического смеха самых разнообразных оттенков — от тихого,
счастливого, до громкого, сумасшедшего. Пьяные вели себя непринужденно
— вытрезвителей на лайнере не было — и дурачились, как могли: проникновенно
разговаривали и обнимались с неодушевленными предметами, на все лады
изображали крики птиц и животных, а иногда разбегались по палубе, махая
руками, пытаясь взлететь в воздух, и валились под ноги танцующих. Многие
из обитателей лайнера были не столько пьяными, сколько сумасшедшими
от небывалой для советского человека степени свободы. В веселье все чаще
чувствовался надрыв. Люди старались забыться любой ценой: каждый знал,
что очень скоро эта призрачная жизнь, доставшаяся им всего лишь
на двадцать дней, кончится, и все до единого вернутся «туда».
В танцах принимали участие столько людей, сколько могли вместить палубы.
Танцы часто превращались в дикие пляски, наподобие африканских
— так они лучше выражали душевное состояние. Для непосвященного
человека лайнер легко мог сойти за веселый сумасшедший дом. Мне
казалось, что единственным нормальным и трезвым человеком на
корабле оставался я, решивший по собственной воле завтра ночью
прыгнуть за борт!
Двенадцатого декабря, ложась спать, я не мог не думать о том, что
это моя последняя ночь на корабле и, кто знает, может быть, не
только на корабле. Уснул я не сразу и видел не то сон, не то видение.
Я видел военный лагерь в степи. Лето. Ночь. Запахи трав смешиваются
с дымом костров, лошадиного пота и навоза. Движение пеших и конных
отрядов, отблеск света на мечах, приглушенные голоса. Иногда люди
всматриваются куда-то в темноту, задумчиво, но без страха. В воздухе
угроза и торжественное молчание. Все ожидание направлено
на завтрашнее утро. Время, обычно бесконечно растянутое и
в прошлое, и в дальнее будущее, сфокусировано точно на завтрашнем дне.
Я не могу вспомнить, кто мы и откуда пришли. Есть только эта темнота,
скрывающая огромное и угрожающее скопление сил, направленных в нашу сторону.
Завтра на рассвете произойдет то неизбежное, о чем думают все. То, что
нельзя отодвинуть, от чего нельзя уйти.
Этот день, тринадцатое декабря, был одним из самых незабываемых
дней в моей жизни. Я уже не имел контроля над ситуацией, решение
было принято, и я тут же почувствовал его психологический эффект.
Я не мог думать о будущем — у меня не было будущего. В назначенный
час я беру свое плавательное снаряжение и иду на корму лайнера,
потом прыжок в темноту и… полная неизвестность. Я не мог думать о прошлом
— оно исчезло, отпало само собой. Все мое внимание сосредоточилось на
настоящем. Я живу в этом отрезке настоящего, и он, как шагреневая кожа,
неумолимо сокращается.
Я не вышел на завтрак. На обеде я присутствовал, но ничего не ел
— желудок должен быть совершенно пуст перед длительным заплывом,
я знал это по опыту. Утром я проделал очистительные упражнения йоги
— выпил два литра воды и пропустил ее через кишечник, минуя мочевой
пузырь, а также несколько других, довольно сложных промывок вместе
с дыхательными упражнениями. Обычно я никогда не ел перед
водолазными погружениями — даже с небольшим количеством
пищи в желудке становилось трудно дышать.
С того самого момента, ранним утром тринадцатого декабря,
когда я осознал себя по ту сторону некой невидимой черты,
я почувствовал, как у меня «проснулась Душа». Сознание перешло
в сердце, я уже не видел и не слышал — я чувствовал.
Это огромная разница — слышать звук или чувствовать его.
Я чувствовал океан, облака, людей, музыку. В сердце была
невыносимо приятная боль, которая усиливалась от любимой
мелодии или просто улыбки. Я не мог ни о чем думать. Мне
казалось, что я вижу мир в первый раз. Я замечал каждый свой шаг,
каждое мимолетное чувство, подробности обстановки корабля,
природы, поведения людей. Я легко мог читать их мысли и
чувства. Мне казалось, что не заметить мое новое состояние
невозможно, но взгляды окружающих были так поверхностны,
так быстро перебегали с одного предмета на другой, что им было
не до меня и даже не до себя. Мой взгляд ни разу не встретился ни с чьим
столь же проницательным взглядом. Я вдруг стал понимать японских
камикадзе, римских гладиаторов, контрабандистов, вообще всех тех,
кто ждет поединка или часа побега. Я готовился, если можно так
выразиться, к церемонии самопознания, к некоему мистическому
посвящению в тайны жизни и смерти.
После обеда меня пригласили к себе в каюту наши ленинградские
девушки. Пили коньяк. Они заговорили о чем-то своем, женском.
Иногда тема разговора ускользала от моего сознания, было
приятно наблюдать их лица, улыбки, просто быть среди них.
Я люблю наблюдать за женщинами. Они всегда кажутся
мне очень красивыми, даже самые некрасивые. Женщины
— самые удивительные и волнующие создания в этом мире.
Я никогда не устаю любоваться ими: как они ходят, как полулежат
или как поправляют прическу обеими руками. Я с удовольствием
изучаю язык их неуловимых движений — он различный у всех женщин,
каждую смену позы, каждый поворот головы. Истинное наслаждение
наблюдать за женщиной, когда она влюблена. Ее лицо становится
лучистым и сияет, все линии тела как-то сглаживаются и «звучат»
по-новому.
— Ты какой-то странный сегодня, Слава, — внезапно заметила одна
из девушек. Все другие тут же повернулись ко мне. Я улыбнулся
и произнес свой любимый тост: «За милых женщин!» Девушки
засмеялись, и мы дружно сдвинули бокалы.
Закат солнца прошел пышно и торжественно, как это может быть
только на Филиппинах. Спустилась непроглядно темная ночь.
Лайнер приближался к северной оконечности острова Сиаргао.
Я вышел на палубу. Дул сильный южный ветер, океан тяжело дышал
огромными валами. С запада приближались черные грозовые тучи,
временами сверкала молния.
Я поднялся на самый верхний мостик, но даже в бинокль не мог
ничего разглядеть. Там, где должен был показаться остров, не
было ни одного огня. Я спустился вниз, на крыло штурманского
мостика, и спросил вахтенного матроса о береговых огнях. Он,
видимо, нашел мой вопрос праздным, посмотрел на юго-запад
и ответил, что никаких огней на острове нет. Я и без него это видел.
А что, если капитан изменил курс, и мы находимся дальше от берега,
чем я предполагал?
Было уже около семи часов вечера. Я взглянул в последний раз туда,
где должен был быть остров. Непроницаемый мрак. Все небо покрыто
тучами. Молнии сверкали в разных сторонах горизонта почти непрерывно
«Шторм идет!» — возликовал я в душе. В штормовую погоду капитан не
станет рисковать людьми и не решиться послать шлюпку на поиски.
У меня будет целая ночь!
Я зашел в ресторан к концу ужина — просто показаться. Палуба
заметно раскачивалась под ногами. Раскачивались люстры у
, колыхались тяжелые занавеси, свободные стулья слегка отъезжали и
придвигались снова, как будто к столам присаживались невидимые гости.
Я вдруг ясно представил себе, что поверхность океана покрыта волнами
в семь-восемь метров высотой. Я рассчитывал на прыжок с высоты пятнадцать
метров — от фальшборта главной палубы до ватерлинии — это было ненамного
выше той скалы в Черном море, откуда я нырял ночью вслепую. Но расстояние
до воды может быть теперь либо на семь метров больше — и тогда меня может
завалить вперед, либо меньше — так что меня ударит спиной.
С точки зрения здравого смысла мои шансы добраться до берега живым
выглядели так: если во время прыжка я не разобьюсь от удара о воду, если
меня не сожрут акулы, если я не утону, захлебнувшись или от усталости,
если меня не разобьет о рифы, если хватит сил и дыхания выбраться на
берег и если к этому времени я все еще буду жив — то только тогда я,
может быть, смогу поблагодарить судьбу за небывалое чудо спасения.
Это был самый опасный участок пути. Мне предстояло пройти около
ста метров от носовой каюты, в которой я жил, до выхода на палубу и
затем еще столько же — под открытым небом до кормы. В руках у
меня была сумка с ластами, маской и трубкой. Поверх плавательного
снаряжения я небрежно бросил полотенце. Я хорошо изучил все переходы
и повороты на своем пути на случай погони. Мне было известно немало
случаев, когда самые продуманные планы побегов были раскрыты и их
участники кончали жизнь в концлагере. Если мое намерение обнаружится,
тогда мне бы только выбраться наверх, на палубы, а там я уже прыгну с
борта, с мачты, с чего угодно!
Я медленно шел по коридору.
Мне казалось, что я иду по канату над пропастью.
Те, кто прошел такой путь, знают, что он существует внутри другого
психологического измерения. В нем человек меняется так, будто он
прожил несколько лет. Если ты скован страхом, ты ничего не заметишь,
если внутренне свободен, то никогда этого не забудешь. У тебя остается
жгучая тоска по этому иному измерению, а тот мир, из которого ты только
что шагнул в неизвестность, сразу становится нереальным и похожим на
обычный сон. Именно тогда я сделал для себя открытие: внимание — вот
тайна жизни! Острое внимание вовне и внутри. Обычно мы живем в
каком-то полусонном состоянии и только во время мгновенных вспышек
внимания способны по-настоящему видеть и чувствовать. Мне
казалось, что все вокруг — стены, трубы, брошенный кем-то пылесос
— знало, куда и зачем я иду, и безмолвно желало мне удачи.
Я вышел на палубу.
— Молодой человек! — услышал я голос за спиной.
Измерив глазами ближайшее расстояние до борта, я обернулся.
Ко мне подошел незнакомый мужчина.
— Как пройти в радиорубку?
Я коротко объяснил, наблюдая за его движениями. Он выслушал
меня и ушел. Я перевел дыхание.
На освещенной части палубы, через которую нужно было пройти,
уже начались танцы. Из репродуктора слышалась моя любимая
«Голубка» — «Когда из родной Гаванны уплыл я вдаль…»
Я шел среди танцующих пар. Страха я не испытывал, я превратился
в мальчишку, убегающего от опеки взрослых вон в тот манящий лес с дикими зверями. Мне наговорили о нем столько ужасов, что я уже просто не мог дальше жить, не побывав там.
Со своей родной землей Россией я простился раньше, во
Владивостокской бухте. Сейчас я бежал из Советского Союза.
Я спустился по трапу на корму главной палубы. Там стояла раскладушка,
и на ней сидели трое матросов. Подойдя к фальшборту, я постоял несколько
мгновений. Нельзя было прыгать прямо у них на глазах. Мне представилось,
как они немедленно дадут знать по телефону (он висел у них над головой)
на капитанский мостик, последует сигнал «Человек за бортом» и меня
тут же начнут искать прожекторами.
Я опять поднялся на шлюпочную палубу и стал обдумывать создавшееся положение.
Времени уже совсем не оставалось — через полчаса, согласно моим расчетам,
лайнер минует остров.
Прыгать во что бы то ни стало, даже на глазах у всей команды!



Tags: Необыкновенные побеги.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments